Изнанка мести (СИ) - Страница 90

Можно с ума было сойти. Ребенок! Она ждала ребенка!

Вике захотелось заплакать. Это просто несправедливо! Почему бы ей не забеременеть тогда, когда она была его женой? Когда у нее был шанс остаться с ним? Когда ему самому, а не ей, пришлось бы решать: калечить ли судьбу ребёнка или нет? Когда канонада ещё не была произведена? Когда она не потеряла ещё крыльев? Не стала беспомощной израненной Снегурочкой…

Дома она посмотрела в зеркало глазами, полными слёз, умоляя отражение сказать, что это всё ей показалось. Застыв на месте, она была настолько охвачена отчаянием, что едва держалась на ногах. Вика чувствовала, что над ней нависло тяжелое снежное небо, которое того и гляди разразиться страшной бурей. Бурей, которая накроет её с головой и холмика не останется. Где найти ей место в своей убогой жизни и продуваемой всеми ветрами лачуге для розовых или голубых распашонок, детской коляски, нежности? Вся её жизнь состояла из холода, дров и электричек.

Паника охватила её. Она не беременна. Всё! Она не будет делать эти бесполезные тесты. И к врачу не пойдет! Точка. Никаких детей. Всего-навсего слишком разыгралось воображение! Вика налила себе молока, но не смогла выпить. Неожиданно ей захотелось, чтобы все вернулось: упущенные возможности, потерянная уверенность в себе, блаженная самонадеянность, позволявшая верить, что с ней никогда и ничего не случится. Чтобы родители были рядом. И больше всего на свете она хотела бы никогда не встречать Ярослава. Мужчину, который, она точно это знала, не хотел её ребенка. Лиходея, клеймившего её за что-то, чего она до сих пор не понимала. Мужчину, который не станет мараться рядом с ней и тем, кого она родит.

Вика заплакала, уткнувшись в ладони, и проклиная свою разнесчастную жизнь. Горечь оттого, что она никому не нужна снова залила сознание, как в тот день. Она пыталась успокоиться, перестать дрожать, всхлипывать и жалеть себя, но конвульсии рождались где-то так глубоко, сжимали грудь и горло, живот, что управы на них не было. Судороги продолжались и продолжались, пока не осталось сил даже на отчаяние. Наконец, Вика затихла, не думая ни о чем. Она добралась до кровати и упала на неё как мороженая рыба.

Непонятно спустя какое время зазвонил телефон, и Вика подняла глаза от подушки, пытаясь осмыслить происходящее. В комнате горел свет, за окном стояла темень. Она не хотела отвечать, не хотела слышать никого, но телефон всё пел и пел, пока до Викиного сознания не дошло: Ольга. Надо было собраться: нечего было её расстраивать.

Вика встала, и дошла до сумки, брошенной прямо у входа.

— Алло.

У Ольги были хорошие новости. Андрей обрадовался ребенку. Настаивал, что им надо пожениться. Вика проглотила рыдание.

— Мы решили, что подадим завтра заявление. А после этого только сообщим родителям. Сначала моим, конечно, потому что я трясусь как осиновый лист. — Вика обратила внимание, что Оля трындела непривычно много. Что ж, это избавляло её от необходимости выравнивать глосс. — Мы сперва не знали, может быть, лучше познакомиться с предками, а потом уже в загс. Потом передумали. Родителей это насторожит, они станут нас отговаривать. Мои-то уж точно. Сначала подадим заявление. Потом я позвоню родителям, скажу, что хочу им кое-кого представить, купим тортик. Я хотела познакомить, а после того, как Андрей уйдет, спросить понравился ли? Если «да» сказать, что замуж выхожу. Но вдруг он не придется ко двору? Ты ж видела, он не красавец. Можно, конечно, сказать, «ну и ладно, я все-равно за него выйду», но не хочу я своими одна объясняться. Понимаешь?

— Угу.

— Вот и я решила: не буду огонь на себя брать. Приедем, чайку попьем. Вик, мне ж уже двадцать. Как думаешь, родители не прибьют меня?

— Думаю, вам обоим конец, — проглотив спазм, выдавила Вика.

— Во-во, — Ольга даже не обиделась. — А потом его предки. Ну, этого я особо не боюсь. Пусть Андрей париться. Хотя не похоже, что его интересует мнение родителей. Конечно, ему ж двадцать семь, давно пора остепениться. Что с ними будет самое страшное? Не понравлюсь им?

— Нет, самое страшное — если, наоборот, понравишься. Говорят, свекровь может свести с ума болтовней, — таинственно-загробным голосом ответила Вика, и добавила, вкладывая в голос всю бодрость, на которую была способна: — особенно тебя — любительницу предоставить свои уши каждому страждущему. «Мини нас больше всех печалей и барский гнев и барская любовь», — закончила она цитатой.

— Ну, это меня сейчас не пугает. Андрей позовет нас всех в ресторан и представит меня. Скажет про загс.

— Не боишься лопнуть от завтрашних обедов? — усмехнулась Вика.

— Боюсь. Вдруг стошнит.

— А тебя уже мутит? — Вика встрепенулась.

— Ни разу еще. Ничего особенного не чувствую. Но, наверное, надо на учёт пойти встать, как думаешь?

— Думаю, надо. К бесплатному доктору пойдешь?

— Конечно. К какому же ещё?

— Не сомневаюсь, что у Зуева деньги есть. — «Уж ему Ярослав отплатил, когда квартиры у меня отобрали».

— Как-то стрёмно спрашивать.

— Вы будете кого-нибудь звать на свадьбу? Или неторжественную церемонию выберете?

— А что, есть неторжественные?

— Да, есть выездная, как моя была. Помнишь, служащую загса привозили в усадьбу. Есть пышная церемония. В большом зале, с музыкой, местом для гостей и бла-бла-бла. А можно по-простому, как нам говорили. В маленькой комнатке, у вас заберут паспорта, поставят штампы и гуляйте.

— Вот это наш вариант. Можно, наверное, и в джинсах прийти.

— В джинсах можно и на торжественную прийти. Ты платье не хочешь?

— Да нет, хочу. Но сама на него пока не заработала, Андрей мне его не купит, а родители — тем более. — Ольга ещё несколько раз рассказала о прошедшем вечере, о том, что они с Андреем даже решили не говорить родителям о беременности, о своих волнениях. Ольга ни за что не хотела расписываться в мае — «всю жизнь маяться» — и до июня боялась терпеть — не хотела топать в загс с животом. Из-за этого очень переживала. Вика поддакивала. Это был, чуть ли не первый разговор за всю историю их дружбы, когда Ольга говорила больше Вики.