Изнанка мести (СИ) - Страница 50

Какой стыд! Перед ней снова всплыло его искаженное яростью лицо, и она почувствовала, как в ней закипает злоба — на его отца, ее деда, на него, на весь мир. Она ненавидела всех за свое унижение. Она сама виновата, бросилась ему на шею, самодовольная, уверенная в силе своих чар. Тщеславная дура! Она потерпела поражение в своей короткой семейной жизни. Надо же было закатить такую нелепую свадьбу! Теперь вместе с горечью отчаяния она чувствовала, что станет всеобщим посмешищем. При этой мысли по спине у Вики пробежала дрожь. Все будут смеяться над ней, а причина тому — Ярослав Выгорский. Она внезапно вспомнила свою фамилию. Она тоже Выгорская! Вика топнула ногой от обиды. «Дура!» — в ярости выкрикнула она.

Грубая правда терзала внутренности: она придумала мир, в котором жила несколько последних месяцев. Задохнувшись, Вика опустила голову. И тут же злость схлынула. Даже у нее не было средства победить отчаяние.

Боль вряд ли когда-нибудь станет меньше. Мысли кружились в голове, словно пойманные в стеклянном коробе стрекозы. Они бились, ломали крылья, но не могли улететь.

Она не отдавала себе отчет, сколько времени провела, сидя в сгущающемся воздухе и сцепив руки. Она чувствовала себя такой потрясенной и побежденной, что не замечала ничего вокруг. Она осталась одна, пытаясь сложить себя из кусочков, нащупать точку, от которой можно было бы оттолкнуться, или берег, к которому можно прибиться.

С наступлением ночи стало невыносимо холодно. Ее трясло. Глаза щипало, горло болело. Вика встала и медленно побрела. Доносились автомобильные гудки, гомон машин, далекий лай собаки. Она шаталась, спотыкалась, наталкивалась на неровности на тропинках и бордюрные камни в полутьме, среди теней и бледного света луны. Она не знала, зачем это делала, и куда шла, но сидеть на месте и окоченевать было еще хуже. Когда устала, притулилась на детской площадке, потом снова пошла. Ночь завладела городом. Машины шумели все реже, воздух становился холоднее, затихли птицы. Интересно, сколько натекло времени? Даже прохожих не было видно: не у кого спросить. Наверное, часа два ночи.

Ей захотелось вернуться в теплый уют дома, прижаться к горячему близкому телу.

Никогда теперь это не будет возможным. Вика без стеснения позволила рыданиям вырваться из груди. В тишине они раскатились далеко. Как жестоко он говорил, что завтра она проснется и будет думать, что ей все привиделось. Но это не так. Его холодный голос вечно будет шипеть в ее ушах, не давая забыться.

Никогда она не сможет больше прикоснуться к нему. Зачем ему нужно было ее сердце? Сможет ли она жить с ледяной пустотой внутри? Одна, совсем одна.

Под утро Вика обессилела от холода, собственных слез, попыток не замерзнуть, двигаясь быстро. Она ждала новый день в надежде на солнце и тепло. Хоть бы Олька никуда не уезжала. Она бы нашла у нее приют и сочувствие.

Вика не в силах была перестать плакать. Только теперь она уже не захлебывалась, соленые ручейки медленно сползали по щекам, скулам, катились по шее. Вика не вытирала их — какой был в этом смысл?

Что же ей делать? Разве не могла она вернуться домой, чтобы отогреться?

Не выставит же он ее сегодня?

От помысла просить прибежища, пойти и увидеть Ярослава, голова закружилась. Если бы был хоть единственный шанс, что он впустит ее, простит (за что?), готов будет жить с ней дальше, она бы валясь в ногах. Она бы умоляла, забыв про обиду. Но она знала, она видела в его глазах вчера, что возврата нет. Нет никакого будущего — только скорбное прошлое. У нее больше ничего не было. Он у нее все отобрал. Какая она дура, что так поспешно убежала из дома. Хотя бы ключи от машины взяла. Сейчас бы прикорнула там.

Усталость брала свое. Где она могла поспать? Можно было пойти на городской пляж, прилечь на лавочке. Вика повернула.

Ей, как и вчера, было непонятно, что он хотел. Было ясно только, что ему все-равно, если она умрет, если она плачет или просто растерянна. Он не любил ее. Вика чувствовала, что больше не существовала для него, а если и существовала, то как предмет вызывающий презрение. А может быть равнодушие?

Она не знала, и это казалось невыносимым.

Она предпочла бы, чтобы он убил ее. Она была женой-подстилкой, женой по расчету, нужной для тонкой интриги, не затронувшей сердца и выброшенной за ненадобностью. Она, как женщина, потерпела полное поражение.

Мамочка, это, правда, происходило с ней? Это ее обманули? Это ей воспользовались? Это она — разменная монета? При мысли об этом по телу Вики пробежала новая судорога. Она должна взять себя в руки.

Как это унизительно — быть вышвырнутой на улицу! Не понять, что человек, который находится рядом с тобой — притворщик! Человек, который ведет тебя под венец — ни грамма не любит тебя! Человек, которому ты вверяешь свою жизнь — играет с тобой! За что? Только за то, что когда-то — десять лет назад — ему сделали больно. Почему она должна платить? Почему?

Когда же берег?

Она уже почти дошла до реки, когда само провидение послало воспоминания о бабушкином доме. Старом, сморщенном, неуклюжем деревенском доме, в котором она не была… Вика задумалась: сколько? Месяца два-три точно не была. Дом находился в Подмосковье, минут сорок по Казанскому направлению. Конечно, туда добираться долго и неизвестно что там и как, но это крыша над головой. Ключи, как и двадцать лет назад, припрятаны под шифером облезлого сарая, и если лачугу не облюбовали бомжи, она сможет провести там несколько дней. «Опять же: только в том случае, если Ярослав не прибрал и ее», — напомнила себе Вика.

Ей безумно захотелось оказаться под сенью ветхого жилища. В детстве она проводила там каникулы, ела бабушкины блинчики из печки и сладчайшую клубнику, чесала за ухом плешивого кота и гонялась за бабочками.